Подобное подобным

2. Кто его Дульсинея?

Здесь кроется главная тайна. Как и у Дон Кихота, его «Дульсинея» — это сложный сплав реальности, идеала и поэтической конструкции.

· Реальные прототипы: Исторические хроники и народные предания указывают, что у него были реальные возлюбленные — девушки из Лхасы (например, по имени Маленькая лама или другие). Он открыто посещал городские праздники и таверны. Поэтому часть его стихов явно адресована конкретным людям.

· Собирательный образ: Очевидно, что в его поэзии возлюбленная обобщена. Она — воплощение красоты, молодости, свободы и естественности, всего того, что было противоположно его официальной, строго регламентированной жизни в Потале.

· Йидам в мирском обличье: Как мы выяснили выше, это также проекция его духовного голода. Лишенный возможности следовать стандартному пути монаха-йогина, он нашел свой способ выразить тоску по запредельному — через тоску по идеальной земной любви. Его «Дульсинея» — это и девушка из таверны «Молодой павлинихи» у подножия Поталы, и сама Сострадательная Мудрость (Шуньята), явившаяся ему в единственно доступной для его сердца форме.

Итог: Гениальность и трагедия Шестого Далай-ламы

Он был мирским йогином в самой безвыходной ситуации. Его «самайя» (священная связь) была не с гневным Херукой в уединенной пещере, а с прекрасным и изменчивым миром чувств. Его «мантрой» стали любовные песни, а его «медитацией» — переживание страсти и разлуки как пути к пониманию непостоянства.

Поэтому прямых гимнов Белой Таре он не писал. Он написал нечто более рискованное и уникальное: гимн самой жизни в её человеческом, страдающем и прекрасном проявлении, увиденной глазами человека, который по рождению должен был от этой жизни отречься. Его поэзия — это не наставление в Дхарме, а сырой, личный опыт сансары, который, парадоксальным образом, стал для многих тибетцев более глубоким уроком о привязанности и освобождении, чем многие дидактические тексты.

Его «Дульсинея» — это, в конечном счете, сам сансарический мир, который он так страстно любил и от которого, как Далай-лама, должен был освободиться. В этом — вся трагическая глубина его фигуры.